08 Декабря

07 Декабря

Популярное

Туяна Николаева: «Анатэма» как манифест

Туяна Николаева: «Анатэма» как манифест
Общество,  09.12 14:42 Фото:Baikal-daily.ru
Известный театральный критик в своём блоге на «Байкал-Daily» рассуждает о самом громком спектакле последнего времени «Анатэма» от художественного руководителя Русдрама Сергея Левицкого

Напомним, премьера спектакля «Анатэма» состоялась в театре русской драмы в ноябрьскую пятницу,13-го числа. Постановка по пьесе Леонида Андреева стала первым в Бурятии театральным спектаклем в жанре «хоррор». Провокационные афиши настолько впечатлили зрителей, что один из них подал жалобу в антимонопольную службу с обвинением театра в пропаганде жестокости и насилия.

В настоящее время опрос УФАС о том, считают ли жители Бурятии представленные изображения, где женщина лежит не то в ванной с кровью, не то с вином, закрыт. Большинство голосов отдано в пользу вариантов, что картинка не призывает к насилию.

По оценке министра культуры Бурятии Тимура Цыбикова, скандал означает, что происходящее в театре волнует умы людей.

– Мы так поняли, это была мама, у которой ребёнок испугался, увидев эту афишу. Хочется действительно принести слова извинений, если это действительно так произошло,- говорил министр культуры. - В то же время мне кажется, что в мире так много жестокости и насилия, мы каждый день видим это с экранов телевизоров, приходя в кинотеатр за свои же деньги. И хочется верить, что это изображение всё же не призывает к жестокости. Ну а у тех, кто посмотрел спектакль – тем более.

Известный критик Туяна Николаева, рассуждая об «Анатэме», не касается этой ситуации. Её мнение – о самом спектакле, «полном загадок и мифов», «очередном манифесте Сергея Левицкого»:

«Сергей Левицкий – манифестант. Спектаклем, афишей, интервью, он умеет высказаться ярко, афористично, и с вызовом. Незадолго до премьеры спектакля «Анатэма. Посвящение кино» с обложки одного местного издания «раздался» очередной манифест художественного руководителя ГРДТ о том, что он не хочет оправдывать ожидания зрителя - зритель должен в театре удивиться.

Но, текущий момент несколько остужает этот дартаньяновский пыл, ведь Левицкому удалось не только вдохновить и увлечь актеров ГРДТ своими идеями, но и повлиять на настроение зрителей - в театр стали ходить те, кто желает именно удивляться. Спектакли молодого режиссера неизменно оправдывают надежды взбудораженной публики, и другим театрам Улан-Удэ ничего не осталось, как, без боя, отойти на периферию зрительского внимания.

Все осознают, что в ГРДТ происходит что-то новое, и при том странное, непонятное, даже пугающее этой своей непонятностью и небывалостью – а разве так можно?! Но именно нарушение того, что по обе стороны рампы привыкли считать «нормой», и есть самая заметная часть процесса, который так всех захватил. Момент идентификации, неизбежный между театром и новым худруком, Левицкий преобразовал в процесс идентификации театра русской драмы с… театром.

Не могу себе позволить утверждение, что с современным европейским театром пытается отождествить ГРДТ его худрук – все-таки профессиональному критику безответственно делать подобные экспертные заявления без опыта систематической насмотренности европейских спектаклей. Да и вообще, размышляя над явлениями, происходящими сейчас в ГРДТ, хочется избегать ярлыков так же, как и Левицкий избегает в своем творчестве скуки, клише и штампов. Стремление стряхнуть с театра русской драмы наслоения провинциальной закомплексованности и идентифицировать его с театром, как таковым, с его игровым, значит, спонтанным, началом, с его стихийной, значит, непредсказуемой, природой – вот в чем смысл процессов, которые инициировал и настойчиво проводит молодой худрук, и это гораздо шире и глубже, чем соответствие текущим тенденциям.

Спектакли Левицкого пронизаны убеждением, что театр – это стихия, а стихия – это свобода. И когда об зритель негодует, что «Анатэма» это какая-то вакханалия, он даже не подозревает, насколько прав! Это действительно вакхическое шествие толпы охваченной экстазом страдания! Каждый в этой процессии босховских уродов, в этом хоре юродивых изнемогает под гнетом собственной ущербности, корежится в эмоциональных и физических судорогах. Несчастия составляют их счастье, и вовсе не вера в Бога, дьявола, Давида Лейзера, в раздаваемые им деньги, в творимое им чудо, приводят их в состояние религиозного восторга. Экстатического транса они достигают упиваясь своим юродством и воспевая силу своих страданий. Все эти персонажи, все эти зомби, деловито и энергично мучаются на просторах гламурной, в черно-белую клетку, площадке, огражденной тремя роскошными просторными дверями… Но эти двери в никуда и из ниоткуда. И все целеустремленно вышедшие, целеустремленно же возвращаются в это замкнутое пространство, где им так комфортно в их перманентной экзальтации. При этом, все они демонстративно разрозненны – разорвав и спутав все сюжетные линии пьесы, режиссер и персонажей раскидал так же, как, бывает, разбрасывают фигуры по шахматной доске. Никаких связей между ними нет, каждый замкнут на себе и на собственных судорогах, никто ни в ком не принимает подлинного участия, никто никому не сочувствует, никому никого не жаль.

И зрителю тоже никого не жаль! Несчастные персонажи страждут, алчут, гибнут, а публика наблюдает за происходящим с теми же ощущениями, с какими обычно рассматривают кошмары Босха – сглатывая отвращение, пристыженно зажевывая злорадные усмешки, неискренне сочувствуя, и едва прикрывая облегчение от того, что увиденное точно не про нас, не к нам, и не с нами. И чем громогласнее и неистовее «страдания» страждущих, чем «праведнее» муки праведного Лейзера, чем сильнее подозрения зрителей в том, что всё-таки это про нас, тем активнее зрители отказываются идентифицировать себя с происходящим. В какой-то момент сопротивление между сценой и зрительным залом достигает апогея, и не выдерживает, конечно зритель. Мозг оставляет все попытки отследить сюжет, связать оборванное, угадать кинорежиссеров, отыскать логику и смысл, и просто отключается. Истерзанный лавиной звуков слух прекращает их воспринимать, глаза перестают распознавать цитаты из фильмов, лицо не в силах удержать на себе выражение ума и глубокомыслия. Душа тоже устает метаться – чьими скорбями мучится, - тех, что на сцене, всего человечества чохом, или расчесать свои личные душевные коросты? И вот тут-то и вспоминаются слова Левицкого о том, что он не хочет оправдывать ожидания зрителя!

Зрительские представления о том, каким должен быть спектакль, как должны играть актеры, в каком жанре надо ставить, что нормально в театре, а что нет, – это прокрустово ложе на котором гибнут и художники и театры. Театр, зародился в ритуалах дионисийского культа, из разрушения поведенческой нормы, выхода за пределы представлений об обычном, привычном, приличном; из пограничных ситуаций, в которых оплакивание, боль и скорбь изливались в песне, горестное раздирание одежд становилось танцем, слезы осушались непристойностями, ужас искупался смехом. Природа театра в противоречии. Противоречии смерти. И кстати, та самая вакханалия была актом, который с брутальным наивом иллюстрировал как, собственно, смерть переходит в жизнь.

С тех пор, конечно, все стало не так контрастно, и свежеразорванных кусков плоти никто не поедает, но театр остается пространством, где норма состоит в разрушении представлений о нормах и границах, где жива протоидея - довести зрителя до полного обнуления, до предела, за которым умирают прежние мысли и чувства, и возникает новый отсчет.

В «Анатэме» Левицкого много сюжетов, но этот, о СТИХИИ театра, хочется видеть магистральным. Заменим Анатэму на более привычную анафему, которая, следуя названию посвящена (если вообще возможен такой оксюморон) кино, и тема театра станет особенно очевидна. Театра, где все возможно, все многообразно, где можно по-разному общаться со зрителем – развлекать, назидать, обличать, и любую историю разыграть по-разному. Это как кубы с портретами знаменитых кинорежиссеров, которые Левицкий нахлобучил на головы артистам. Можно влезть в «голову»-куб Чаплина и сыграть по его правилам, можно как Триер, как Куросава, и т.д. Но в отличие от пространства одного фильма одного режиссера, в пространстве спектакля театральный режиссер может «снять» множество «фильмов». Повернул «головокуб» одной стороной и всех осудил, повернул другой – всех пожалел, третьей – посмеялся над всеми, четвертой – заставил всех любоваться.

Стихия театрального в «Анатэме» Левицкого подхватывает зрителя, оглушает, закручивает, запутывает, и несет, несет, как можно дальше от повседневности, и вытряхивает, вытряхивает, из головы и души чужие истины, пророщенные в нас так давно, что мы всегда готовы порвать на куски за эти, якобы свои, убеждения. Но если древние язычники разрывали жертву, потому, что в ее обличье был Бог, и поедая куски плоти жертвы, люди тем самым воплощали бога в себе, то мы пожираем кого-либо ради самоутверждения.

Кстати, в первоначальном значении анафема, это обещанная жертва богу, и в этом случае название спектакля «Анатэма. Посвящение кино» довольно сильно горчит. Кино, творчество кинорежиссеров и их правила игры, принимаются зрителем как данность, те, кто против, в конце концов, просто не смотрят неприемлемые для себе фильмы. Но если театр не соответствует чьим-то ожиданиям и представлениям, зритель негодует «это не театр!», и подвергает режиссера остракизму.

Если в кино стреляют в человека – минуты две, а то и больше, мы любуемся, эффектно разлетающимися в рапиде каплями крови; если кинорежиссер решил показать акт самосожжения – он сначала нас помучает ожиданием этого ужаса, надеждой, что все-таки ужас не случится, а потом покажет ужас во всех подробностях. И мы в восхищении – ух, как он это снял! Когда же в театре вместо крови «брызжет» облако конфетти, а самосожжение запрещает бдительный пожарник - эта самоирония, игра смыслами, это жонглирование символами, все эти намеренные деструкции, с помощью которых зрителю дают возможность стряхнуть напряжение, вздохнуть-выдохнуть, вернуться из мира иллюзии в реальность - в лучшем случае удостоятся снисходительной ухмылки. В худшем, «благодарный» зритель самодовольно припечатает – каша у него в голове, у вашего режиссера! В совсем худшем подаст жалобу в УФАС на… жестокость афиши. До спектакля этот зритель даже не дошел, но точно знает, какими должны быть афиша, спектакль, театр. И не просто знает, а пытается активно, правда, анонимно, бороться за то, чтобы театр соответствовал его, НЕ ПОСЕТИВШЕГО театр зрителя, представлениям о правильном театре!!! Ситуация эта, словно бледная карикатура на историю с новосибирским «Тангейзером». Там невыносимые страдания чувствительным ревнителям веры тоже причинила афиша, которую, из-за того, что она была в контексте постановки, никто не видел, потому, что никто из пуганых борцов за «духовные традиции» не видел и сам спектакль…

Слава богу, пьеса Леонида Андреева малоизвестна, и никто не требует от спектакля полного соответствия каждой авторской запятой. В «Анатэме. Посвящение кино» от Андреева осталось только известное замечание Льва Толстого о творчестве писателя – «Он пугает, а мне не страшно». Хоть и объявлен жанр хоррором, но нет в постановке ничего ужаснее того, что нам довелось увидеть, услышать, пережить в кино, а кому-то и в жизни.

Спектакль впечатляет не страшилками, а свободой замысла и художественного языка, силой и энергией, с которой сконструирована многофигурная, «многоэтажная» композиция; чувством формы. Левицкий, пожалуй, единственный из наших местных режиссеров, у кого нет проблем с формой! Он понимает пластику всех «атомов», из которых создается спектакль и знает, как предметы-свет-цвет-звук-музыку сделать органикой спектакля, его дышащей, движущейся плотью. Особенно впечатляет конструкция, созданная из звуков, шумов, музыки. Это настоящая, полная драматических импульсов, партитура – режиссер обладает и таким редким качеством, как чувство музыки и звука. Но в первую очередь, конечно, формообразующая основа спектаклей Левицкого, это свободное и властное распоряжение физическими действиями, энергией, транслируемой жестами, движениями, телами артистов. Каждая мизансцена у этого режиссера пластична, объемна, и динамична, словно скульптура, словно многомерный объект. В его спектаклях не увидишь аморфных, «глупых» актерских тел и их самодеятельных, бессодержательных движений.

Левицкий умеет вдохновлять. Не надувать собственной энергией - способ, которым обычно пользуются актеры, когда берутся режиссировать, а пробуждать в артистах их собственное горение, собственную творческую энергию. В его спектаклях артисты внимательные, сосредоточенные, думающие. Они не просто доверяют режиссеру, они отдаются ему всецело.

Но, при этом, к сожалению, говорить о ярких актерских работах в «Анатэме», пока нельзя. Пока, самое заметное в спектаклях Левицкого, это раскрытие его режиссерского потенциала, демонстрация его впечатляющих творческих возможностей. С демонстрацией актерских возможностей все не так однозначно. Получилось многое – приблизиться к нужному тонусу и градусу актерского существования, добиться постоянного присутствия артистов в процессе спектакля, почти уже создать единый актерский организм. Конечно, актерам не хватает техники, «накачанности» актерских «мышц», но каждый раз они рвутся взять высоту! И вот тут хотелось бы, чтобы артисты брали не одним только, как любят писать журналисты, разрывом аорты, но и подробной работой режиссера с актером. «Анатэма» только третий спектакль сложившейся команды «левицких» артистов, а уже в некоторых настораживает монотон, и мерещатся будущие специфические штампы…

В «Анатэме. Посвящение кино», которая воспринимается как манифест о нелинейной многолинейности современного театра, наряду со всеми представленными формами, ракурсами, смыслами, приемами, и «слоями», заявлен также и эстетизм. Но эстетизм получился доморощенный. Нет идеально продуманной завершенности, буквально хореографической просчитанности в каждом сценическом знаке, будь то движение, жест, речь, штрих грима, предмет реквизита, деталь костюма. Декорации – эффектные. Но они функциональное оформление сцены, а не художественное решение пространства спектакля. Костюмы еще эффектнее, чем декорация, Но это так же, не художественные образы, а костюмирование. Как на детском утреннике. С очевидными провалами в смысле вкуса и знаний. Свет так же используется режиссером больше в прикладном, чем в художественном качестве.

В общем, стиль всему спектаклю режиссер задал по-взрослому высокий, а стилистика его студенческая - не проработанная. Причина очевидна – и в качестве художника по костюмам, с булавками в зубах, закалывать актрисам подолы до художественно совершенной длины, и театральные манифесты рождать, - не каждому это дано в равной степени совершенства. Все-таки, для подолов и для манифестов нужны разные профессиональные компетенции. Как говорится, не режиссером единым...

Театр, который хочет построить Левицкий, получается у него на десяток порядков лучше, чем платье Розы. Это сложный театр, да. Изощренный. Но, думается, за века существования, театр, в принципе, нажил себе некоторую, заслуженную, непростоту. «Анатэма. Посвящение кино» со всеми его достоинствами и недостатками – изумительно честный спектакль. Однако, и не откровенный. Загадок и мифов в нем немало, но как сказал Аниш Капур, знаменитый британский скульптор – «Художник не создает объекты, художник создает мифологию». И оказаться свидетелем этого любопытного процесса – одно из тех захватывающих впечатлений, которые возможны только в театре».


Уважаемые читатели, все комментарии, не соответствующие действующему законодательству, контенту сайта (в том числе наличие каких-либо ссылок) и элементарным нормам культурного поведения удаляются автоматически.
Социальные комментарии Cackle
Пётр Покацкий
Пётр Покацкий
директор Филиала ФГБУ "ФКП Росреестра" по Республике Бурятия.
24.11.2016
Валерий Кожевников
Валерий Кожевников
Министр здравоохранения Республики Бурятия
17.11.2016
Александра Мяханова
Александра Мяханова
Доцент кафедры уголовного права и криминологии юридического факультета БГУ
15.11.2016
Сергей Жамцаев
Сергей Жамцаев
Директор центра социальной адаптации «Шанс»
07.10.2016
Загрузка...
^